Колдовской мир (продолжение 6)


Тори шла по тропинке быстрым шагом. Повозка была впереди — Тори слышала деревянный перестук и не боялась потерять ее или отстать слишком сильно. Временами, выходя из-за очередного поворота, она видела хвост дракона или оседающую пыль. Пока дорожка петляла по ущелью, скалы скрывали ее от идущего впереди волшебника и опасности быть обнаруженной вроде бы не было. Но что будет, когда скалы кончатся? Тори не знала. Солнце начинало припекать, голове было уже совсем жарко, но под плащом было комфортно. Девушка решила накинуть капюшон, чтобы спрятаться от палящих лучей. Вдруг впереди раздался грохот и из-за поворота выбежал волшебник. Тори едва успела отскочить в сторону, как он пробежал мимо нее. Следом за волшебником подобрав юбки спешила раскрасневшаяся Марта. Она тоже не заметила Тори, стоявшую рядом с тропинкой. Скоро их шаги замерли за изгибом ущелья.

Воспоминания

Я столяр.  У меня дома есть специальная комнатушка для работы,  там пахнет деревом и клеем. Деревом чаще и сильнее.  Я живу один. И я влюблен в нее - в Диану.  Безнадежно и давно. Все началось с того, что она постучала в мою дверь. В белом платье,  белой широкополой шляпе,  белым кружевным зонтом в руке, одетой в белую кружевную перчатку. Она стояла у меня на пороге и солнце просвечивало ее насквозь, так что больно было смотреть.
Вы ведь столяр, - сказала она, - можете мне помочь? У меня стул сломался - треснула ножка. Это был мой любимый стул и теперь я не могу им пользоваться. 
Конечно, сеньорита, - ответил я, - разумеется помогу, где ваш стул?
И мы пошли через всю благословенную Венецию за ее прекрасным стулом. А потом я тащил его на себе в свою маленькую квартирку,  потом искал достойный кусок дерева, чтобы заменить ему ножку, потом вытачивал ее и прилаживал взамен сломанной... И все это время белое сияние кружев стояло у меня в глазах,  а в ушах звучал ее нежный голосок.  И когда я закончил, стул был лучше нового и я нес его через всю Венецию, а у самого тряслись колени от волнения.   
Я всегда мечтал иметь лодку. Всю жизнь, сколько себя помню я думал, что накоплю однажды на маленькую лодчонку и пойду на ней в море. В Венеции море совсем рядом.  И что вы думаете? Я купил ее.  Совсем маленькую, прохудившуюся посудину у старого рыбака.  Я починил ее - я же говорил что я столяр, я могу работать с деревом. Я сделал ей новые весла и крепкие деревянные уключины,  но не купил парус, чтобы ходить в море.  По большому счету парус мне не нужен, да и море тоже ни к чему.  Я прохожу на своей лодчонке по каналам от своего дома, где у меня мастерская, до великолепного, величественного строения,  в котором обитает моя любовь.  Я покачиваюсь на волнах канала и смотрю на ее окна, светящиеся в темноте.  О, Диана,  как ты прекрасна. 
Однажды я осмелился и оставил на ее крыльце красную розу,  которую я вырезал для нее из дерева.  Я сижу в своей лодке под ее окном и представляю, как она прикасается к деревянной розе рукой без перчатки и у меня замирает сердце. Почему же я такой дурак и не влюбился в Розалинду, у которой покупаю по утрам молоко?

Настроение

Вроде вот оно - вдохновение
Но ни брода нет, ни моста к нему...
Мне бы щуку, я б ей - веление,
Но с Емелей щука, по-старому.

Аладдин увез лампу за море,
Джина выпустил ветром вО поле,
Сивка-Бурка  мог бы, но за-полночь,
Да не велено гороскопами.

То ли лыжи вновь недосмазаны,
То ли в спицы палки насованы,
Недоделано, недосказано...
Настроение философское.

Ритуал

Старинный мой обычай, ритуал:
Вскрыть душу и на жертвенный носитель
Цедить по капле нежные слова ...
Пишу тебе, чтоб ты меня узнал,
Спешу, чтоб ты успел меня увидеть.
Под грузом чувств жива, опять жива...
Стучит и ноет где-то под ребром,
И хочется бежать тебе навстречу,
Но я пишу,  а синий вязкий вечер
Горит безгрешным снежным серебром.

Город смотрит

Город смотрит незряче и пристально бельмами окон
Нервно трогает пальцами улиц ночные следы
Одиночество в нём словно пес - голодно и жестоко -
Оно спущено с цепи на ночь с четверга до среды.
Город тянет ко мне свои чуткие нежные пальцы
Он готов обогреть и укутать в густые снега,
Он конечно же знает число и состав постояльцев,
Только мы от него научились уже убегать.
От него, от себя, от ночного цепного страдальца,
От слепящих огней и ветров ненасытных, немых,
Мы спешим за слепыми окошками спрятаться, сдаться,
Притвориться что город, нелепый и грустный - не мы.